Часть 1

солнце делает полный круг.
 
я в это время ни враг, ни друг
ни себе — невесомому, — ни другим.
 
над грязным городом чистый дым.
 
рядом присядь. Осторожный вдох,
причёска высокая, платье в горох.
честная мимика — не закон,
но если нет ее, выйди вон.
 
солнце горит. Жди со мной метель
в путанице временнЫх петель.
 
в округе галдёж, тишина внутри.
контраст издевательский, но бодрит
каждого, кто оттенил собой
яркость ведомого на убой.
 
встань, повернись, покажи разрез
сравнимый с экзотикой жарких мест.

вдохни осторожно в который раз.

сколько осталось ещё у нас
средств выражения, кроме слов,
бьющихся, как по воде весло?
 
солнце в зените. Моя же тень —
суть дань уважения темноте.
тьме, если хочешь. Ее глаза
в себе отразили дурной азарт.
 
жарко в тени. На ветру жара.
 
жар-птице теперь не ронять пера
в чертогах, в которых ронял висок
на пол подкожный соленый сок.
 
зной долговечен. Не продохнуть.
 
но завершится тревожный путь,
и у порога других начал
лямка спадёт с твоего плеча.
не поправляй. А лучше вообще
не изменяй естество вещей,
ибо однажды придёт закат,
и Ра на вершине его распят.

Когда я при параде, чист и трезв
Шагаю к даме сердца на свиданье,
То думаю: «Как нам на разогрев
Достать винца при пустоте в кармане?»
 
Шаром кати — бильярдным иль земным.
Нигде стакашку не нальют задаром.
Как высказать в глаза, что так нежны,
Мол, я на все купил себе гитару?
 
И обнимаюсь с ней, и жмусь щекой
К изгибам гладким, знаю точку G, что
На музыкальном слэнге значит — соль.
Не нота, но вся суть, как будто свыше

Мужчине данная, чтоб отыскать подход
Он мог к своей возлюбленной. Загвоздка
Есть в том, что без содействия банкнот
Начать такие поиски непросто.
 
И вот: иду. Фонарные угли
Мерцают по столичным анфиладам.
Вокруг меня сквозной капитализм,
А хочется душевного бесплатно.
 
Девчонка хороша. Встречает нас —
Меня и пустоту моих карманов.
Я вижу: склянка красного вина
Торчит из сумки «Дольче энд Габанна».
 
Мы распиваем в парке на скамье,
Я признаюсь девчонке в тратах даже,
На что она мурлыкает в ответ:
«Пойдём к тебе, гитару мне покажешь».

1

Грезится чушь, и я
Ей отдаю свой разум,
Ведь для пустой башки
Грёзы извне заразны.
Разумом называть
Можно с натягом только
То, что творится там —
Под черепной коробкой.

Зная людской порок,
Небо даёт мне ссуду.
Я восхожу на дно,
Чтобы упасть оттуда
На высоту богов
Греческого олимпа,
Чтобы запомнить свет,
Позже во мраке сгинув.

2

Я отрицаю смерть,
Как субъективный фактор,
Но признаю её,
Как избавленье духа.
Только возьмись за суть,
Спор превратится в драку,
И потому царит
Между людьми разруха.

Это — прекрасный мир,
Если не знать обломки,
Если стопа и твердь
Вместе движенью внемлют.
Но лишь несчастье здесь
Учит нас чувствам тонким,
И потому слепец
Пальцами слышит землю.

3

Слышишь ли ты, мой друг,
Что-то помимо стрелок,
Тикающих внутри
Адской машины, в тело
Встроенной, чтобы там
Место занять пустое?
Так занимают гроб
Ищущие покоя.

Так занимает на
Ширево мой ровесник,
Чтобы слагать стихи
И превращать их в песни.
Он заложил в ломбард
Дедов военный кортик,
Вмазался и писал
Строфы о патриоте.

4

Ма, я в порядке, знай.
Руки крепки, и сила
Есть в голове моей,
Падкой на ярких телок.
Пусть ни одна из них
Счастья не приносила,
Для утончения чувств
Это — прекрасная школа.

Та, что пустила в свет
Пушкина и Хайяма.
Ныне высокий слог
Только из быдла брызжет.
Так демонстрируют,
Кто тут культурный самый.
Пусть за меня финал
Кто-то из них напишет.

Выбрать уже для себя пора бы
Чем уместиться в сценарий правды:
Висеть на стене в золоченой раме,
Как будто картина перед глазами
Самыми грустными и родными.
 
Или дыханьем связаться в дыме
И дирижаблем лететь над крышей,
Цепляя антенны губой отвисшей,
Раскатанной вниз от желаний лишних.
 
Пусть непременно найдёт кто ищет.
 
Но прежде пусть я отыщу, ведь эго
Страшнее войны и отсутствий снега
Среди января. Среди января мы с тобой шагали
Через пресвитерство улиц спальных
В геенну бетона, стекла и стали,
В кишащий поток городских регалий,
Гирляндово висших с плечей кирпичных,
И перекрикивающихся по-птичьи.
 
Но было нас двое там, только двое.

Горячему сердцу не знать покоя
Даже когда пресловутый разум
Прячет за зубы простую фразу.

Я не хочу повторять ошибок.
Я не хочу, чтобы был фальшивым
Голос, когда я достану душу
Перед тобой и скажу: послушай,
Логика — это удел машины
Мы же из плоти и духа воздвижены.
Закон алгоритмов лежит осадком
В бокале бордовом и полусладком.
Чокнись со мной, и давай забудем
О том, что мы оба — взрослые люди,
И знаем, что значит принять за чудо
Отмерший на несколько лет рассудок.

Отдай мне волненье своих ладоней,
Влажные чмоканья на балконе,
Глубокие вырезы, чай с корицей,
Недавно знакомые сонные лица.

Взамен забери горячее сердце,
Живущее — веришь ли — по соседству.
Ему все равно не узнать покоя,
Покуда нас двое тут. Только двое.
Янтарный январь. Я на чувстве пойман,
Так будь же причиной тому достойной.

Наверное, нету большой беды
В том, что со мною была не ты
На протяжении прошлых лет.
Я не грустил, не блуждал во мгле,
 
Не бился об лёд и не ждал тепла.
Врубался в теорию, крутил дела,
Буржуазию мешал с дерьмом
И с нею якшался, как свой потом.

Практиковал лицемерный фарс,
Ждал продавцов у свободных касс,
Дрался с жлобьем за девчачью честь.
Потом ты вселилась ко мне в подъезд.
 
Мир мой ужался до двух квартир,
И мне по душе этот сжатый мир.
Так что не стоит копаться в том,
Были ли беды, и какие — до.

Я рос, как доллар, падал, как юань,
И злился на сварливость ноябрей.
Возрадуйся, неведомая дрянь,
Что я тебя не встретил во дворе

И не влюбился в твой поддатый шарм,
И в две косички, и ещё во что-нибудь.
Так пусто — хоть шаром кати. Я — этот шар.
И пустота — мой самый верный путь.

Я не влюбился и теперь могу,
Махнув рукой и, щёлкнув по губам
Твоим, сказать, что я не сберегу
Воспоминаний. Так что всё, труба

Великим планам, романтичным снам,
Поездкам в горы, пятничной тусне.
Иди своей дорогой. Чья вина,
Что нет вестей пока что о весне?

Сплошная хмарь, и шебуршит поток
По зябким улицам. Осунулась Москва.
Дурная осень. Грубая. Зато
Она не врет о том, что такова.

Смотри сюда.
Озноб трясётся в венах,
А ветер — в проводах.
В моем дворе сирена.
Подкожная инъекция, и сломана игла.
Пропала в стоге сена.
«Вам надо улыбаться!» — слышу. Врач — мудак.
Улыбок нет, их заменила пена.
По цинку подоконника вода
Стучит, как по конечностям гангрена.

Движения горят, хоть лезь на стену,
Чтоб простыням не наносить вреда.
Ещё часок — и расцветёт среда.
Я вижу облако, бинты, антенну.
Шипит канал, и темнота по стенам.
Беда.
Глазами манекена
Слежу как не останется следа,
Когда среда завянет. И ее оттенок
Скользнёт в ничто, как палая звезда,
И ей найдут замену.
Я чую, скоро холода.
И месяц пожелтел и исхудал.

Ты похожа со мной,
Как стихия похожа с покоем.
Где стихиен покой,
Там стихия обычно спокойна.

День сгорает насквозь,
И дотла намокающий вечер
Нам кладёт в руки гроздь
Неуверенных честных наречий.

Невозможно. Легко.
Вероятно, но невероятно.
Небо льёт молоко
Между губ молчаливым ребятам.

От всего отрекись,
Что возможно увидеть глазами.
Осознай нашу жизнь
Шумной, трепетной и музыкальной.

Повтори: «Это так».
Диспут с истиной здесь неуместен.
Я под кожу впитал
Диалект безымянных созвездий

И на нем говорил
Только с той, кто его осязает.
Это так. Повтори.
Если истина — то только простая.

Пока я гоняю в белых кедосах
По мостовым под гудячим ветрилой,
Дымят по балконам сырой папиросой
Ленивые шизики и педофилы.

Они нагоняют тоску и опасность
На мирных гражданок и их подопечных.
И падают наземь слюнявые кляксы,
Пока я пилю до трамвайной конечной.

Там ждёт меня чистая мыслями цыпа
И покупает ванильную колу.
В наушник рубит клубняк Дуа Липа
И передаёт эстафету Шон-Полу.

Я знаю, что весь этот движ — ненапрасный,
И ножкой притопываю в подворотне,
И сам нагоняю тоску и опасность
На шушеру, кашляющую на балконе.

Все уже позади.
Никогда никому не вреди.
И среди эпитафий на дни не теряйся.
Все, что ночь породит
На размашистой звездной груди
По статистке лет ничего не успеет украсить.
Мы волнуемся «за»
Мы волнуемся «чтоб»,
И в волне бирюза
Проскользает к шагам нетерпимым.
Если был виноват я когда-то, то думал о том,
«Чтоб» тебя отпустить за пределы квартиры.
Вот на стенах картины.
Вот я верю в интимность,
И наотмашь ладонь рассекает озлобленный воздух.
Я все отождествил и сравнил, ведь хотим мы
Одного и того же, как коммунистический лозунг.

А цветы — это ты.
И большущий закат, и ливняк между жаркого лета.
И туман в голове, что ещё не остыл.
Подавайте карету!
Я поеду и буду орать из окна
Нечто честное и непременно в масштабах планеты.
Или чтобы хотя бы страна
Знала об этом.
Чем можно лучше владеть, чем родным языком?
Кем можно лучше владеть, чем родным человеком?
Быть далеко,
Как от католика Мекка,
Но уметь обеспечить покой,
Как обеспечивает тишину
Библиотека.

Слышишь, в округе гремит клубняк,
Девчата доступны и возбуждены?
Я вышел на поиск твоей тишины.
Опереди меня.

Вот тебе твердость обветренных слов.
Вот тебе снег на моем лице.
Смотри на меня, как через прицел,
Видишь? Белым-бело.

Даже в ночном содрогании век,
Неврастенических спазмах сна
Мне видится чистая белизна.
Нас защищает снег.

На полустанке, откуда уйдёт
Скрипучий состав до моих дверей,
Ты жмёшься в меня, как тёплый апрель.
Я ухожу под лёд.

Это рождает смешанность чувств,
Как иней, хрустящий на лужах в май
Или несмелые ласки. Растай,
Сделай, как я хочу.

Когда я запутаюсь до конца
В антиматерии трудных дней,
Явись для меня в путеводном огне,
Чтоб не пропал пацан.

Я мыслю здесь, но будто по Москве
Лечу в машине, что, как я — без крыши.
И этот синий вечер, обомглев,
Застрянет между коротко-подстриженных

Твоих висков. С соседнего двора
Махни рукой мне, будто другу детства.
В пределах вечности недавнее «вчера»
Живет с веками так же — по соседству.

Извне придя в родные мне края
(У стольных градов тоже есть границы),
Теперь ты здесь. И твой плывущий взгляд,
Наверное, ни капельки не выцвел

В бессчетных километрах, в спинах гор,
В снегу, в равнинах, в голубых озёрах.
Наоборот. Он взял в себя простор
И мне принёс его. Заманчиво. Коль скоро

Попутный ветер усмиряет бег,
И ты разобрала свой пятидневный
Багаж, я буду думать о тебе,
Как о горящей плавности движений.

Но если вдруг до той поры, когда
Мы встретимся опять в хмельном потоке,
Ты пропадёшь в чужих мне городах,
Возьми с собой на память эти строки.

Я дурачком прикинусь и с тобой
Пойду топтать пылящую дорогу
Босыми пятками, гудя наперебой
С твоей душой о всяческом и многом.

О каше в голове, и о цветах,
Расцветших там, где им не подобает.
Но если есть на свете пустота —
Пусть станет занята она цветами,

Как символом природной новизны,
Как знаками добра и плодородий.
Ведь нет цветения — останемся честны —
При непригодной для того погоде.

Затрём за ветер, потеплевший за
Последнюю июльскую неделю
Я посмотрю тебе не на глаза. В глаза
Так равнодушно, как в уме сумею,

Но обману — ты будешь это знать
И понимать — что важно — и обманешь
Меня в ответ, но есть ли в том вина
Моя? Твоя ли? Я сожму в кармане

Благоухавший розовый люпин,
Прибегнув к тайне, и, шагая дальше,
Одновременно скажем: «Мда, тупик..
Но похуй, чо поделать? Пляшем».

Нету ценности. Нет цены.
Ни заслуги твоей нет, ни вины.
На продольном изгибе спины
След лежит моего языка.

Изловчись и уйди в покой.
Потребляй каждый день алкоголь.
Если можешь ещё, то пой.
Я услышу издалека.

Резал ливень, катился гром.
Наливался у горла ком.
Мы наощупь искали в нём
Бесконечный источник сил.

Все источится, и из глаз
Блеск уйдёт, не узрев тепла.
Та же песня на новый лад,
Но мотив все ещё красив.

Мир бессовестен. Наугад
И наотмашь его рука
Указует маршрут снегам.
Скоро станет белым-бело.

Помни лето и скользкий жар,
Что вдоль шеи к плечам бежал.
Ты влажна была и свежа
И невидима через стекло.

Без сомнения верь в чудеса.
Блеск вернётся в мои глаза,
Отражая прекрасный сад,
Что в огне стоит и в дыму.

Ночь сгущается. Мрак окреп.
Боль Адама в его ребре.
Исцеление или вред
Даровала она ему?

Милая Герда, не ищи меня больше во льдах.
Все растаяло в майском ознобе цветений.
Вспомни, как мы сжигали с тобой паспорта
В день, когда государство взяло нас под наблюдение.
Не ищи меня больше, когда я хочу тишины
От себя самого и, тем паче, от круглого мира.
В геометрии мы параллельны, конечны, равны.
Цифрам врать не положено. Правда — родитель сатиры.
Разбери чемодан и верни на вокзале билет.
Я намеренно верю, что шаг — и тот — невозвратен.
Ищи своё счастье на вечно-привычной земле,
От которой по глупости поторопился сбежать я.

Отложи наши карты и компас тому подари,
Кто ещё не дошёл до ненужности ориентиров.
За потливостью чистых цветочных витрин
Зябнет вечное лето правдоподобной сатиры.
Навигаторы брось. Мы давно уже принадлежим
Измерению, что не вмещают пространство и время.
И стремимся за тем к покорению новых вершин,
Чтобы только уйти от чужого шаблона стремлений.
Милая Герда, ты мила мне хотя б оттого,
Что из писем подобных ни слова не понимаешь.
Я из тысяч осколков составил понятным одно,
И тебе привезу его скоро.
Пост скриптум: от Кая.

На исходе последних предзимних суток
Мы не верили ни себе, ни кому-то.
Проглотили весь мир, пропустили через кишки,
Превратили в стишки.
А потом мы живыми глазами искали правды
Там где нету её, беспросветной, но быть могла бы.
Мы — это я и моё одиночество круглое,
Полуживое, тяжёлое и сутулое,
Как луна,
Что всего лишь отражает свет.
А в самой, как и правды, света этого нет.
Даль горланит призывом, изобилием тьмы.
На стекле отражение выдоха.

Снова мы
Открываем ночами, печалями что-то такое,
Что ни беспокойством не назвать, ни покоем.
Какое-то нечто.
За вечером вечер
Веером бросит на землю блики и снег,
Крики и бег
Неузнаваемых спешащих прохожих,
В чьих лицах живут ни на что не похожие
Странные, гиблые, прописные законы,
С которыми мы играли ва-банк до последнего кона
И выиграли все, что поставлено было ими.
И стали другими —
Без имени, без магазинов и поликлиник,
Давшие клятву, что никто из нас не остынет,
Но сразу спрятались в иней.
И никуда из него не выйдем.
И смотрим теперь ни на что,
Но все видим.

На исходе последних предзимних суток
Мы не верили ни себе, ни кому-то.
Проглотили весь мир, пропустили через кишки,
Превратили в стишки.
А потом мы живыми глазами искали правды
Там где нету её, беспросветной, но быть могла бы.
Мы — это я и моё одиночество круглое,
Полуживое, тяжёлое и сутулое,
Как луна,
Что всего лишь отражает свет.
А в самой, как и правды, света этого нет.
Даль горланит призывом, изобилием тьмы.
На стекле отражение выдоха.

Снова мы
Открываем ночами, печалями что-то такое,
Что ни беспокойством не назвать, ни покоем.
Какое-то нечто.
За вечером вечер
Веером бросит на землю блики и снег,
Крики и бег
Неузнаваемых спешащих прохожих,
В чьих лицах живут ни на что не похожие
Странные, гиблые, прописные законы,
С которыми мы играли ва-банк до последнего кона
И выиграли все, что поставлено было ими.
И стали другими —
Без имени, без магазинов и поликлиник,
Давшие клятву, что никто из нас не остынет,
Но сразу спрятались в иней.
И никуда из него не выйдем.
И смотрим теперь ни на что,
Но все видим.

Тут запах цветенья и женских духов
Мешается в едкий купаж.
Весна, взлетевшая высоко,
Боится идти на вираж.

Тут двадцать четыре часа на семь
Множит березовый май.
И рыщет в глазах несчастливых семей
Очередная печаль.

Тут окна глотают солнечный свет,
Как будто на опохмел.
И кружится, кружится в синеве
Память о белой зиме.

Тут не отражается в зеркале рек
Оттаявший город людей.
И даже слово само — «человек»
Давно не звучало нигде.

Тут кто-то смеётся за верной спиной,
Не зная ответных сил.
И крутится, крутится веретено
Надёжной земной оси.

Тут каждым вторым позабыт покой
Из-за больших надежд.
Весна, летающая высоко
В облаке режет брешь.

Смех сквозь слёзы. Мрачный балаган
Нас объял увесистым похмельем.
Полуполный и полупустой стакан
Вместе, одинаково вспотели.

Мне мерещится, что город стал другим,
Звезды через панцирь смога смотрят.
Гребень последождевой дуги
Нас зовет уйти в бесцельность, Одри.

Видится взволнованность высот,
Горная гряда в густом тумане.
Мы идём туда. В часах песок
Нас сопровождает замираньем.

Кажется, как будто суета
Будних дней, растаяв, отступила.
И в её запутанных следах
Ждет нас рассудительность и сила.

Кажется, что ты — одна из тех,
Кто со мною будет прост и честен.
И на беспокойной высоте
Пожелает оставаться вместе.

Но на деле — мрачный балаган.
Смех сквозь слёзы. Я смотрю несмело
То на вновь наполненный стакан,
То в твои глаза, а то на тело:

Вот твоё лицо простое. Вот
Улыбается оно, а вот печально.
Ты ладонью закрываешь рот,
И сама становишься молчанием.

Руки в напряжении бледны.
Новому движенью ищут повод.
Мысленно они оплетены
Цепкими объятьями другого.

Вот твоё смешное озорство
Мигом обращается в скандалы
Или в неуместный разговор
О невозвратимости начала.

Вот твои колени в синяках —
Хрусткие под торопливым шагом.
Я с недавних пор наверняка
Знаю уходящую отвагу.

И она прошла меня насквозь.
Я с трудом тот вечер вспоминаю,
Каждый раз жалея, что мир грёз
С миром быта неотождествляем.

Давай никому не скажем,
Что мы уезжаем на море,
Что нас ничего не держит
В черте городской суеты.
Пускай остаётся тайной,
Что мы променяем вскоре
Витрины, высотки и трассы
На ветер, песок и цветы.
На море становится хрупкой
Массивность железобетона,
Она растворяется в мыслях,
Как будто на глади круги.
Давай перекроем билетом
Маршрут от работы до дома,
Оставим асфальтовый полдень
Притягивать стопы других.

Гудок на спине тепловоза
Завоет с печалью, по-волчьи.
Простят ли нас близкие люди
За то, что мы так далеко?
Слова не к лицу уходящим.
Прощаться правильней молча,
Запоминающим взглядом,
И чтоб в надгортаннике ком.
Давай никому не расскажем,
Что небо над морем виднее,
Что дополняют друг друга
Они уже тысячу эр,
Что если высохнет море,
То небо над ним истлеет,
И с их неразлучности можно
Возлюбленным брать пример.

Облака кочевали над рощей,
Превращались в лёгкий туман.
Ты была кучерявой и тощей,
Чем сводила меня с ума.
 
Набухало тяжелое лето,
Проминался скрипучий диван.
Ты молчала, и было заметно,
Что молчание верит словам.
 
Дождик сыпал прохладно и скупо,
Нас с тобою застав у реки.
Ты смеялась, губами ощупав
Мне затылочные позвонки.
 
Месяц нёс полуночную вахту
И от влажности душной вспотел.
Ты хотела болезней и страха,
Чтобы лучше узнать свой предел.
 
Первый утренний луч был проворен,
Грезам двигался наперекор.
Ты всегда говорила о море,
Если вдруг иссякал разговор.

Изразцы придорожного клёна
Волновались, как гарлемский блюз.
Ты признала себя поражённой
Перед незащищенностью чувств.
 
Горячо трепетали поленья,
Поднимая тепло до небес.
Ты искала во мне отражений,
Но нашла только противовес.
 
Грозовитость сиреневых вспышек
Так близка была, что не взглянуть.
Ты шептала, желая услышать
Кто откликнется на тишину.
 
Ветер, словно непризнанный автор,
Лепетал невесомо в ночи.
Ты спешила к далёкому «завтра»,
Чтобы будущее приручить.
 
На щеках, как на яблоках спелых
Загорался румянец. И ты,
Предвкушая разлуку, смотрела
На иссохшие в зное цветы.
 
Скоро память в подкорке защемит,
Возвращаясь в привычную даль.
Это было прекрасное время,
Но я больше люблю холода.

Зима оголтелая на всём скаку
Мимо неслась и осталась сзади.
И вот уже вешние соки бегут
По теплоте внутрибедренных впадин.

И с языка — как капель — слова
Падают в лужи вульгарной речи.
И вот уже нас не с руки называть
Преамбулой пары случайных встречных.

Поэтому нечего мазать грим
На неприглядные скулы правды.
Я все равно разгляжу за ним                

Хирурги не слепят крыла из рук,
Как ни была б хороша идея.
Птица меняет на клетку юг,
Доколь в этой клетке ее лелеют.

Узнать какова свобода на вкус —
Это пустой базар о высоком.
Веришь ли сведениям из первых уст,
Все ещё пахнущих вешним соком?

Точек прибытия не перечесть,
Какая б из них ни была искома.
Брось это дело. Теперь ты здесь.
Рядом со мною, а значит — дома.

Я тебя прямо спрошу: неужто
В этих снегах никому не нужно
Больше услышать бегущий тенью
Вдоль замеревших домов, растений
Голос рассудка — тепла такого,
Что не остынет в скрипучий холод?

Дай только повод, сорвется стая
И с проводов и с цепей, не зная,
Что не проглотит кусок, что зубы
Разве что жадность знают, сугубо
Личные выгоды движут ими
В своды театров, кафе, поликлиник,

В жажду достатка, власти, короны,
В глубины политики, нравов, закона.
Слабость ферзей вызывает в массах
Амбиции пешек, бунтарство классов.
Рвется к Олимпу бессильный топот,
С грязью мешая себя и с потом.

Вот почему никому не хотелось
Брать на себя безмятежно смелость
Ответить не то, что за суть — за слово,
Коим каждый живущий целован
С первого вздоха, ставшего вечной
Общедоступной фигурой речи.

Падает на
Мокрый асфальт
Передохнуть февраль.
Визируют зиму
Метель и ветра
Росчерками пера.
Мысль твоя
Рядом со мной
Двигается, как тень.
Все же не зря
Зла не держал.
И не держу теперь.

Пусть это нам
Будет урок.
Зло — человеку враг.
Вокруг тишина,
Это — мой храм.
Покинуть его пора,
Чтобы увидеть,
Как сквозь снег
Прорастают цветы.
Это случилось,
Потому, что ты
Думаешь обо мне.

Пафос Чистопрудных кабаков,
Вместе с ними — и библиотек
Мне осточертел, и я легко
Упархал, забрав с собой вон тех

Двух красоток. Жаждали они
Пососаться в полутемноте.
Я бомбиле бормотал: «Гони,
Шпорь своих корейских лошадей,

Жизнь одна и, может, в эту ночь
Я последний раз увижу как
Две девчары, накидавшись в ноль,
Общий сыщут в разных языках».

Всё текло: и время, и вискарь,
Музыка, слюна с угла губы,
Девичьи причинные места.
В общем, тёк субботний летний быт.

Да, бескомпромиссный эстетизм
В зрелищах таких обрёл финал.
Это ль не метафора пути
От деликатеса до говна?

Утром соскребая с дёсен слизь
Вечера вчерашнего, я знал,
Что на вкус приятна эта жизнь.
И к тому ж она всего одна.

Расскажи мне, пророк,
Что нас ждёт через тысячу лет.
Накидай пару строк
На разбитом зеркальном стекле.

Я поверю тебе,
Как менту, подложившему вес.
Как пищащей толпе,
Что с плакатом сидит на траве.

Наши дни сочтены —
Это слышно на каждом углу
Напряженной страны,
Серп и молот сменившей на плуг.

Приоткрой мне, старик,
Что сокрыто за тысечей слов.
Говори, говори
Тишине правдоносной назло.

Наша вера крепка,
Как железобетонный массив
В то, что будет закат —
Скоротечен, но крайне красив.

То есть будет конец —
Прародитель прекрасных начал
В напряженной стране,
Взбороняющей потенциал.

Прорицатель, скажи,
Что сподвигло тебя прорицать
На планете, где жизнь —
Это пахота в поте лица?

Псевдомудрый базар —
Непростительное ремесло.
Посмотри мне в глаза,
Что сокрыты за тысячей слов.