Часть 2

Тучемордая ночь превратилась в тепло,
Вытекая из сопла районных котелен.

Наблюдайте ещё: как лихой полиглот,
Я базарю с худой иноземкой о деле
На ее языке, а в подкорке на роль
Провожатого гида себя примеряю,
Мол: я знаю столицу, ей, вроде, впервой
Наблюдать что-то кроме Брюссельских окраин.

И потом, весь ее темперамент на нет
Свергнут будет во встречах с московской элитой.

Центровые гуляки к кремлёвской стене
Эмигрантку прижмут, заорав: «Сеньорита,
Вы здесь гостья, а мы — первородная знать:
Музыканты, художники, поэты — тем паче!
Так пойдёмте же с нами! Затарим вина
И докажем другим, что мы что-то да значим!»

Потому, предоставив ей свой локоток,
Я трюхаю с бельгийкой по старым Арбатам
И смотрю ей «в» глаза а не «на» — и на то
Отвечает она благодарным легато,
Гололедно скользя и украдкой смеясь
Над своей неустойчивостью каблучистой.

А за нами вприпрыжку богемная грязь
Улюлюкает с щегольством авантюриста
И пытается каждую дырку заткнуть
Всепричастностью бодрой к высоким искусствам.

Я же к ним визави соскребаю слюну
Из гортани и харкаю под ноги с чувством.

А теперь — о делах, а точнее о том,
Для чего прибыла европейская цаца.

Нету смысла скрывать, что на родине ртом
Добывала на хлеб. Потому удивляться
Отучилась мерзятине, подлости, лжи,
Мелочащимся банчерам и скупердяям,
Лицемерным шустрилам, по синьке за жизнь
Задвигающим, будто они понимают
Нечто большее, чем концентрический круг,
Расходящийся по взбудораженной глади.

Это я про поверхностный взгляд, если вдруг
Вы не поняли. Но оборотимся к бляди,
Что приехала к нам из Брюсселя искать
Убеждений высоких, культурного духа.
Вот бывает же, а: нападает тоска
По людской чистоте даже на потаскуху.

За последний десяток свингующих лет
До ее щепетильного женского слуха
Доходило не раз, что нигде на земле
Так не истреблена на корню показуха,
Как в пределах огромной великой страны,
Развернувшей себя на пол-континента.

Европейская шлюха решила, что мы
Благородны, разумны, интеллигентны.

И приехала, чтобы воочию стать
Созерцателем чуда. Я, как давний знакомый,
Предложил ей свою молодецкую масть,
Мол, наглядно явлю, что недаром корона
Над орлом двухголовым парит, точно нимб.

А теперь вот, ритмуя с шагами бельгийки,
Призадумался: где тот оплот, что хранит
Основание крепкое для того, чтоб великим
Государство звалось полноправно, и герб
Был не просто крутой пустозвонной эмблемой.

Призадумался и… осознал, что в пурге
Показухи мне нечего дать иноземной
Прихожанке вкусить в подкрепление тех
Восхваляющих слухов с окраин Брюсселя.

Я стою с ней вдвоём в глаз-коли темноте,
Залипая на дым от районных котелен
В стороне от мерзятины, подлости, лжи,
Мелочащихся банчеров и скупердяев,
И т. д. У бельгийки в глазах кутежи,
А точнее — их след, и она это знает.

Но, однако, не хочет казаться иной,
Не скрывает присущий профессии навык
И ведёт языком по губам так, что мой
Заплетается. Нет, и вы будете правы,
Если скажете, что эти губы в лоскут
Были раздеребанены сотнями спросов.

Но помимо того эти губы не врут.

Нам бы взять с них пример что ли. Это так просто.

Говорят, что стихам нужен мощный итог,
Но я не претендую на то, чтоб стихами
Кто-нибудь нарекал мой рифмованный слог,
Так что морализируйте это всё сами.

Поранив тишину пустой квартиры,
В дверь постучал суровый почтальон.
Он за собой октябрьскую сырость
Принёс и, верно, был в неё влюблён.
 
В руке его обтрёпанно и тускло
Дрожал конверт, надорванный слегка.
Надорванность напоминала чувство,
Не уместившееся в тесноту листка,
Что жёлтым уголком торчал наружу
И скорописью бисерной рябил.
 
Хозяин был не дома. Он подружек
В тот вечер на симфонию водил.
 
Подружки были так себе, но все же
Искрился смех, и женское тепло
Вливалось, как инъекция, под кожу,
И это был достаточный предлог,
Чтоб адресат, чьё имя на конверте
Висело рядом с надписью «кому»,
Забыл о том, что на подружек этих
Никто особо не пускал слюну.
 
Но был он с детства тем ещё пронырой,
Способным интересы извлекать
Изо всего. А у пустой квартиры
Лежал конверт, надорванный слегка.
 
Уже под ночь три пьяные фигуры —
Мужчина с парой женщин под рукой, —
Цинично критикуя партитуру
Симфонии, пришли к нему домой.
 
Одна подружка — та, что помилее —
Заметила лежащий у двери
Конверт. И, замерев за дверью,
Хозяину сказала: «Посмотри,
Тут письмецо какое-то, из Вены.
От девушки. Я тоже бы могла
Сбежать в Европу в девяносто первом,
Но не срослось. Дела, дела, дела».
 
Мужчина снял ботинки, причесался,
И краем глаза, словно в приговор,
Мыча мотив, похожий с венским вальсом,
Взглянул на надпись в строчке «От кого».
 
Скрывая дрожь, забрал конверт с посланьем,
Оставил двух подруг навеселе
Болтать в гостиной. Сам поплёлся в спальню,
Качаясь, как матрос на корабле.
 
Закапал свет из старого торшера,
И аккуратный почерк взмыл с листа,
Рассыпался и заскользил по нервам,
Перед глазами мутными представ:
«Привет, мой друг. Пишу тебе из Вены.
Далекий город. Это хорошо.
Любому человеку перемены
Идут на пользу. Если все прошло —
То боль смиренна. Временна. Фальшива.
Не испытав, удобнее судить.
А опыт — это просто реактивы,
Что могут пригодиться впереди.
Вот — пригодились. Я уже спокойней
Могу припомнить вычурный подъезд,
Твою фигуру в серой подворотне
И звездную приближенность небес.
Года спешат. Года, а не минуты.
Со временем я стала замечать,
Что каждый день стремится к абсолюту
Незначимости. Так горит свеча.
О, не подумай, доля скептицизма
Не притупляет чувственность. Отнюдь.
Она, как внутридейственная призма,
Лучи раздумий собирает в суть.
Я много повидала тут. И что же?
Пускай почище улицы, стройней
Ряды машин, у всех цветы в прихожей,
Но я тоскую по своей стране.
В ней нет меня. Поэтому сподручней
Со стороны смотреть и быть с собой
Предельно честной. Честность — это случай,
Происходящий редкою порой.
И я сочла, что не имею права
Пренебрегать собой. Исход один.
Когда вся жизнь в ушедших днях осталась,
Как знать что пригодится впереди?
Вперёд себя я посылаю слово.
Сюрпризы неуместны в этот раз.
К внезапному свиданию готовым,
Надеюсь, будет кто-нибудь из нас».
 
Он встал с кровати, пятерней ероша
Затылок взмокший, отрезвев при том.
 
Она вошла. Увидела в прихожей
Две пары туфель, лёгкие пальто,
Услышала визгливый бабский хохот,
Представила сплетённые тела
И где-то между выдохом и вдохом
На миг незначимый, но все же умерла.
 
Признала тщетным перелёт из Вены,
Готовая забыть письмо, и тут
Услышала знакомый голос: «Лена…
Ты будто сад в негаданном цвету.
Не ждал, не ждал. Теперь вернётся гомон
Воспоминаний недожитых лет.
Он стал мне чуждым и малознакомым,
Пока мы шли раздельно по Земле.
Но вот письмишко — разверзает воды
Забывчивости блеклой и тугой,
Как перед моисеевским народом.
Ты так легко девчоночьей рукой
Вдохнула в гладкость ежедневных копий
Стандартного сценария надлом.
Как жаль, что я ни капли не подобен
Тебе в умении идти ва-банк. Мой дом
Давно не чуял искреннего слова.
И вот оно — в оборванном письме.
Услышь меня, ты б не простила повод
Произнести подобный сентимент».
 
Гостиная притихла, навострила
Вмещённый в стены любопытный слух.
Прорезался писклявый голос: «Милый!
Ты с кем там говоришь? Давай к столу!
Мы в тумбе обнаружили мартини,
Арахис с солью. Может, где-нибудь
Оливки есть? Иди сюда, бесстыдник!
Нам скучно тут, как в цинковом гробу!»
 
Молчание. И та, что помилее
Решила по квартире променад
Устроить, взяв конечной целью
Найти ещё бутылочку вина.
 
Доковыляв лениво до прихожей,
Увидела зелёный чемодан,
Его владелицу и, смелость приумножив
Искусственно, произнесла:
«Мадам,
Ты кто такая? Как сюда попала?
Ой, а сапожки! Где приобрела?
У нас в стране — больной и захудалой —
Нигде не отыскать такую блажь».
 
«Я — Лена. — отпарировала гостья. —
В квартиру дверь была не заперта.
А сапоги из Вены. Но Вы бросьте
Так отзываться о родных местах». —
 
«Из Вены? Ну какое совпаденье!
Представь, кисуля, мы, придя сюда,
Нашли письмо, и отправитель в Вене
Живёт. А это… Это что за чемодан?»
 
Из ванной вышел адресат — умытый,
Заметно освежевший и узрел
Картину, нестандартную для быта
Его квартиры, знавшей беспредел.
 
«Привет». — «Привет». — «Ты знаешь ее?» — «Знаю».
«И знаешь, для чего ей чемодан?» —
«Предполагаю». — «Предложить ей чаю?» —
«Спасибо, некогда. Пойду я». — «Но куда?» —
«Нет разницы. Верни письмо, так проще
Все возвратить на прежние места». —
«Так это ты?.. Посередине ночи?
Ну девка!» — «Хватит, Катя, перестань».
«А что такого? Я чистосердечно
Переживаю данный прецедент.
И вот ещё позвольте что замечу:
Подобного не видела нигде!
Ни в нашем кабаке на Патриарших,
Ни в киноклубе. Даже фитнес-зал,
Как не был бы интригами украшен,
Такой перипетии не вмещал!
Мариночка, пойдём, нам этой ночью
Уже не светит ни харчей, ни сна.
Наш кавалер другою озабочен,
Не без труда держа себя в штанах».
 
Подруги улетучились мгновенно,
И с лестницы орали на лету:
«Ну, тоже мне, приехала из Вены!
Видали мы такую лимиту!»
 
В прихожей адресат и отправитель
Стояли молча несколько секунд,
Недвижно усмиряли цепь событий
Внутри себя, стремились к потолку
Глазами, избегающе движений.
Казалось им, что нет уместных слов
И мыслей даже, что ещё важнее.
 
На чем им было строить диалог?
 
«Ну, разувайся, посидим с тобою.
К чему теперь томить себя зазря?
Оправдываться — дело молодое,
Для тех, кто думает, мол, что-то потерять
Ещё возможно под чужой идеей,
Среди тревог, бесчинства, суеты,
Которые нас холят и лелеют
От ползунков до каменной плиты.
Мне наплевать. Я равнодушен к тяжбам,
И к планам, коим сбыться не дано.
И к жизни, к смерти, ведь они, однажды
Соединившись, образуют ноль.
Семь лет назад, когда ты испарилась,
Оставив мне не мрак, не пустоту,
Но штрих свободы, я считал за милость
Поступок твой. Закончил институт,
Чуть было не женился на артистке,
Но лицедейство живо и вне сцен.
Два года пил все, что горит, и близких
Не вспоминал. Но для себя акцент
Я ставил на возвышенном и тонком.
Недостижимом, если хочешь, но
Приятели копались по пеленкам
Новорожденных чад и шли в кино
По выходным. Все реже появлялись.
Беседы истощились. Я звонить
Им перестал. Приятельские крали
Меня не выносили. Плыли дни.
Я вспоминал твои ресницы, кудри,
Предплечия в июльской наготе,
Чей вид был хрупок, свеж и целомудрен.
Теперь не тот. И дни уже не те.
Семь лет безмолвной безмятежной бездны
Текли спиралью, в никуда, а тут
Письмо из Вены, чемодан. В окрестных
Домах притихли и чего-то ждут.
Развязки ждут. Без исключений, каждый.
Евреи, цензоры, шпана при входе в клуб,
Водители без значимого стажа,
Портнихи, проститутки на углу,
Молоденькие мамы ждут и клерки,
Сталелитейщики, фиктивный патриот,
Пенсионерка, досчитав копейки.
Все ждут, когда же все это пройдёт.
Ждет мореход, министр, ректор в Меде,
Крикливая консьержка в проходной,
Окрестность ждёт, притихшие соседи,
И семь годков почти что — мы с тобой».
 
Парящий кипяток наполнил чашки,
Бренчали ложки, как колокола,
И гостья философские замашки
Хозяина квартиры пресекла:
 
«Оставь все это. Ожиданья, память…
Настало долгожданное «сейчас»!
Ушедшего не изменить. Словами
В грядущее не влить другой окрас.
Давай не станем тратить понапрасну
Ни часа больше, ведь уже семь лет
Рассыпались по барам, паркам, трассам,
Пока мы шли раздельно по Земле.
Что может быть печальнее и краше,
Чем время, растворившееся в нас?
Пока мы пьём, влюбляемся и пляшем,
Все ближе подступает тишина.
Я не хочу, прошу тебя, послушай,
Подсесть в тридцатку на валокордин,
Выскабливать осадок дней минувших
Из дёсен и мимических морщин
За тем лишь, чтоб предаться ностальгии.
Не рано ли списать себя в утиль?
Ах, эти годы, годы молодые,
Способные любого сбить с пути!
Дай руку мне. В согласии момента
Пусть добрый знак останется. Семь лет
Пришли к развязке. Нам позволит это
С тобой идти совместно по Земле».
 
Но он молчал. Тоскливо, монотонно
Позвякивала ложка, остывал
Пахучий чай. И поджигали клены
Глядящий в небо окнами квартал.
Она ждала с протянутой ладонью,
Как нищенка. В девчоночьей руке
Дрожала беззащитность и покорней
Себя не чувствовала ранее ни с кем
Ее владелица. Но не было ответа.
Рука руки не ощутила. Миг —
Пальто и сапоги уже надеты,
И шею скрыл стоячий воротник.
 
На кухне адресат давился чаем,
И сам не знал, чего он ждёт теперь.
Всесильность случая почти что осязая,
Он проклинал незапертую дверь.

Из подворотни, подвернув штаны,
Я выходил на улицу родную,
Кося под хипстера, как большинство шпаны,
Что папиными филками гарцует.
 
Я прятался, уткнувшись в воротник,
Впитавший запах тёплого дыханья.
И видел, как в каштановой тени
Октябрь в лужи сам себя роняет.
 
Бренчал трамвай, открыв со скрипом дверь
И высыпал унылых пассажиров.
Они брели по высохшей траве
В свои осточертевшие квартиры.
 
У пиццерии пьяной школоте
Втирал мораль пенсионер в калошах.
Они плевались и бубнили: «Дед,
Валил бы ты, а то прям тут положим».
 
Через дорогу сиплый музыкант
Горланил блюз, и в кратких перерывах
Его аккордожмущая рука
Тянулась к банке с выдохшимся пивом.
 
Бульвар сырел, серел по всей длине,
Четверокурсник не пошёл на пары.
И бывший урка в тёртом кожане
Вползал в метро, как лист по тротуару.
 
Я знаю, осень — время перемен,
Холодная пастельная картина.
Мы вместе с ней направлены к зиме —
Бесповоротно, трепетно и длинно.
 
Пройдёт неделя — хрустнет снегопад,
Я разверну штанины неохотно,
Трамваю смажут двери, школота
Не двинется на опохмел в субботу.
 
Засядет конспектировать студент,
Блюзмен с концами потеряет голос
И, вспомнив об этиловом вреде,
Прикупит банку тёплой кока-колы.
 
А я опять приду к твоей двери
И, неизменно трезвый от мороза,
Услышу как твой батя материт
Политику и с ней — америкосов.
 
Ты выйдешь в тапках розовых, в халат
Укутав похудевшие изгибы, —
Неуловима, чувственна. Смугла,
Как будто две недели на Карибах
 
Жила, пила и танцевала всласть.
А батя крикнет: «Кто там, блядь, приперся?
Пропагандисты? В шею эту мразь
Гони отсюда, мне такие гости
 
Не по душе». Стыдясь таких отцов,
Их дочери пускаются в бесчинства,
Но никогда не выскажут в лицо
Причину. Соблюдая этот принцип,
 
Ты наскоро оденешься, пока
Я пяткой буду растирать в подъезде
Бычок, до фильтра вытянутый, как
Моя душа, покуда были вместе.
 
Осталось утешаться тем, что час
Возможно посвятить прогулке в парке
И вспоминать изогнутость плеча,
Скупиться на улыбки и подарки.
 
Мы выйдем вон. Молчание замрёт,
Как белый шум в надорванном эфире.
Ты будешь в небо, как на эшафот
Глядеть, а для меня в печальном мире
 
Нет ничего отрадней и теплей,
Чем знать и видеть, что над головою
Живет и дышит миллионы лет
Не сдавшееся человечьей воле.
 
Ты скажешь вдруг: «Куда мы все идём?
И мы с тобой и тысячи прохожих,
Скрывая правду, мыслим об одном:
Как надоели эти злые рожи,
 
Сезонный перепад температур,
Богатый вид губастых иждивенок,
И кислый привкус осени во рту,
Явившийся из ничего мгновенно.
 
Как надоел полупустой вокзал,
Извечный Питер, сигаретки, кофе,
Голодный потребительский азарт,
Валюта, телевидение, офис.
 
Все надоело. Это — наш удел,
Единственно действительная правда,
Живущая в стыдливой наготе
И оттого скрываемая. Рядом
 
С тобой я это чувствую острей.
И оттого, должно быть, без тревоги
Могу сгорать в октябрьском костре,
Идти на ощупь, не смотреть под ноги.
 
Я знаю, осень — время перемен,
И потому принять их много легче,
Не думая о будущем. В уме
Не много проку. Он не безупречен
 
В отличии от чувств, ведь в них — исток,
Естественность, величие и слабость,
Бескрайне настоящая, как то,
Что в нас с тобой ещё чуть-чуть осталось.
 
Поэтому мы можем просто так
Без затаённой грубости, корысти,
Не помня в лету канувший бардак,
Лететь по ветру, как резные листья».
 
Пройдя сквозь сквер с киоском «Роспечать»,
Мы спрячемся в опрятный кафетерий.
Там будет тихо музыка играть
И кто-то скажет: «В общем, день потерян».
 
И будет прав. К чему мне отнимать
Правдивость от случайных совпадений?
Покуда ты не чествуешь ума,
Тебя его нехватка не заденет.
 
Запахнет кофе, булочкой бриошь,
Бармен махнет по стойке влажной тряпкой.
Ты снимешь шубку, к вешалке пойдешь,
Держась за локти собственные зябко.
 
Для нас накроют в близости окна,
Откуда виден бледноватый месяц.
Как много тех, кто далеко до нас
Посредством гиблых вавилонских лестниц
 
Мечтал его заткнуть к себе в карман
И с тем терял наречие, которым
Сводил красивых девушек с ума,
Поддерживал хмельные разговоры,
 
Желал друзьям здоровья и тепла
И младших братьев защищал от старших.
Как много тех, кто променял талант
Взаимопонимания на жажду
 
Достать руками, сердцем, языком
До праведных высот и приземлить их.
И жаждущим пусть было далеко
До нас, осталась той же цепь событий,
 
Преследовавших их, а позже — нас,
Вот так, как ты взирающих на месяц,
Прося официанта взять заказ.
Я буду молчалив, неинтересен,
 
Немного замкнут, но не на тебе,
А от тебя — и в этом злободневность.
Но замкнутость моя начнёт слабеть,
Когда коленом моего колена
 
Ты будто невзначай коснёшься и
Медлительно заложишь прядь за ушко,
Приняв такой незащищённый вид,
Что я явлю на свет вопрос: «Неужто
 
Вся сила женщин в слабости мужчин?»
Ты скажешь: «Да. Но женщина не помнит,
Что в одиночестве она как мышь пищит
От жалости к себе, пока не тронет
 
Мужская ласка, преданная страсть
Ее непостоянную основу.
Нам эта правда даром не сдалась,
И потому не чтут ее ни вдовы,
 
Ни иждивенки, ни банкирши, ни
Щебечащие тщетно феминистки.
Вот даже мой незащищённый вид
Поддакивает правде. Бьются брызги
 
Предзимние в стекло осенней мглы.
Тоскливо. Мутно. Авитаминозы.
И дворники, как верные волхвы,
Отыскивают в блеклой луже звезды.
 
Ах, нам бы их бесхитростный мотив
Добавить к изощрённости взрослений.
Тогда бы, верно, было б впереди
Все чище, органичнее, яснее».
 
Зажгутся фонари, зальют бульвар
Рассеянным в октябрьском ветре светом,
Блюзмен забудет хриплые слова,
Закончатся чернила у студента,
 
Задремлет урка в мчащемся метро
И пропаганда станет бестолковой.
Все потускнеет перед правотой,
Хранившейся в тебе и ставшей словом.
 
Я быстро встану, выйду продохнуть
Под небосвод, который перекрещен
Следами самолётов. Точка. Суть:
Живут ещё разумные средь женщин.

Ища себя, — себе подобных то есть —
Собрать баул и прыгнуть в синий поезд,
Изъять свою неглупую особу
Из беготни и сталинских коробок.
 
Плыла заря, проводники ругались,
И облака из темно-бурой стали
Давились рельсами, скрывая путь неблизкий.
 
По радио визжали активистки:
«Свобода! Равноправие! Достаток!»
А голос молод, словно из-за парты,
И он спешит прожить сию минуту
Всю жизнь. И есть ещё как будто
У голоса надежда на спасенье,
Текущая, как паводок весенний
В канализацию непрошенных исходов.
 
А голос полон слова. Голос молод,
В нем слышно: поиск — это цель, не средство.
 
Ворочается в койке по соседству
Бессонница под веками матроса,
В кармане мнутся деньги, папиросы
И слово, за которым не полезли
Ни клерки, сидя в чернокожем кресле,
Ни бюрократы, ни законодатель.
А стоило бы. Слово очень кстати
Пришлось бы тем, кто выучил догматы
И с ними вроде как запанибрата.
 
Идёт состав, и с ним — семь сотен судеб,
Объединённых ненадолго в чуде
Движения, разрозненности взглядов,
Печалей, смеха, — в общем, жизни — смрада
Дыханий, неопознанных волнений.
 
И не было момента сокровенней,
Чем тот, в который разница людская
Слилась в единый вектор, где тоска и
Безудержная радость стали целым
И радио визжавшее запело.
 
В сортире дым, капризничает лялька,
Закутанная темно-синей шалью,
Как чистым лоскутом от небосвода,
Чья суть в веках — вселенская утроба.
 
Гнусавит пара пропотевших пьяниц,
Звенит прибор в вагоне-ресторане,
И там же в нем, поддатая от бренди,
Следя за бликами на горизонтной ленте,
Тоскует краля, бредит в одиночку,
Себе под нос, как заговор бормочит:
«Что за весна! Все сызнова и свято,
Апрель мне в утешение сосватан.
И я ему — единственному — в жены
Отдамся, чтобы лепетали клены
Мне песнь новорождённую, чтоб ветер,
Невидимыми пальцами в газете
Запутавшийся, обнимал мне шею.
И пусть в печатных новостях вранина,
Пусть и листва осыплется. Невинной
Останусь я перед самой собою,
Навеки обручённая с весною.
Живительные свежести апреля,
С которыми мы этот мир разделим,
Мне ближе, чем мужицкие ужимки,
Чем перегар, футбол и вечеринки,
Подкаты пошлые, исподнее в цветочках.
Не лучше ль быть циничной, чем порочной
В эпоху безнаказанного права
Вести себя как шавка, шваль, шалава?
Не проще ли прослыть социопаткой,
Чем стать рабыней мнимого порядка
И загубить в зародыше свободу?
О, что за фамильярности! Распродан
Глубокий смысл за валюту спроса.
Досадно, что универсальный способ
В себе мирить два мнения не найден.
Как можно хоть с самой собой поладить,
Когда функционируют раздельно
Эмоции и ум в едином теле?» —
 
«Мадам, вы тут тоскуете, я вижу». —
Присев напротив, говорит парниша
Во фраерском бордовом кардигане
И с горячительным в полупустом стакане.
 
«Вали отсюда, жлоб, тебе не светит». —
 
«Ну что вы, право… Визуально — леди,
А выражаетесь, как рыночная шмара!
Позвольте, у меня для вас подарок.
Я — портретист. И выполнил набросок,
Пока вы ненавязчиво и просто
Себе под нос чего-то лепетали.
Взгляните“. — „Сказано, дави педали
Отсюда, и себе наброском этим
Заткни хлебло“. — „Я сразу же заметил,
Что вы не в настроении, но все же
Набрался смелости, хотя мороз по коже
От взгляда одного на вашу позу.
Мой интерес художественен. Слезы
Как уксус жгут, когда хотят искусству
Придать окрас пикаперства. Да! Грустно
Осознавать, что нынешнее время
Так действует на наше поколение.
Одна задача, мол: залезть под юбку.
Как это пошло, недостойно, жутко!» —
 
«Чего ты хочешь?» — «Несколько деталей.
Даю вам слово, что нажму педали
Как только доработаю рисунок.
Ваш подбородок, скулы, на секунду, —
Пример изящества, а линии предплечий…
Не преуменьшить бы. Да что там, безупречны!
И тонкость переносицы волшебна.
Ее бы линии да сумрачному небу…» —
 
«Рисуй давай». — Взбрыкнула краля. В тот же
Момент подумала: «И вечерок погожий,
И комплимент наотмашь. Цепь ироний
За мной пускается сомнением в погоню».
 
Бумажью кожу грифель лобызает
Со страстью грубой, что, как ночь, живая,
Лицо девичье изымая тенью
На свет, дрожащий, точно неврастеник.
 
Шагает время. Краля, захмелевши,
Глядит в бокал. Ей думается меньше,
Чем час назад, который не вернётся
Уже ни для кого. Заходит солнце,
Располовинив цельную планету
Художеством бестенья, то есть — света,
Творит свою картину, взяв сюжетом
Все то, что происходит в мире этом.
 
«Ах, что за вечер! — размышляет краля —
Лес за холмами угловато скалит
Свой силуэт еловый, звезды ярче,
Чем затрапезные билборды, что маячат
Вдоль шумных улиц. Нет, мне не ужиться
С урбанистичностью дымящейся столицы.
Бегу, как трус, но кто меня осудит,
Когда мы все бежим от сути наших судеб?
Смеяться бы над уходящей скорбью,
Внимать рассудку, вечеру, покою
Не вспоминать, не ждать, не пресмыкаться
В непрекращающемся вынужденном танце
С собою в паре. Той, другой собою,
Которая желает то разбоя,
То грязной вычурности, то дурацких шуток,
То с незнакомцем просыпаться утром,
То лгать навзрыд, виня во лжи систему,
То с выдуманной болью лезть на стену».
 
Парниша-портретист поднял глаза и
Натурщице сказал: «Будь я прозаик,
То по-другому объяснил бы вашу сущность.
Мой инструмент — не слово, но скребущий
Графитный стержень и бумага. В общем,
Портрет души довольно-таки точен».
 
И, заштрихованный от края и до края,
Лёг чёрный лист под взгляд поддатой крали.